Изъятие активов у чиновников (пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК): может ли их защищать исковая давность?

Автор рассматривает проблему изъятия имущества у лиц, подозреваемых в коррупции, на основании пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК, отстаивая идею о том, что законодатель создал специальный институт частного права для того, чтобы избежать действия презумпции невиновности при изъятии активов. На этом основании провозглашение КС РФ данного института сугубо публичным, повлекшее за собой отказ от ряда защитных механизмов, которыми обладал ответчик, прежде всего возражения о пропуске исковой давности, резко меняет правила игры и заставляет задуматься о коренных вопросах теории государства и права. Таких как обратная сила закона, распределение бремени доказывания, запрет расширительного толкования норм, вводящих ответственность частных лиц перед государством, и др.

Автор предлагает своё объяснение института изъятия как частноправового последствия нарушения контракта между чиновником и государством, при котором изъятие является санкцией за подозрительное поведение чиновника (и его близких), на которую соглашается лицо, вступая в соответствующую должность.

1. Введение

В соответствии с пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК:

 

«Принудительное изъятие у собственника имущества не допускается, кроме случаев, когда по основаниям, предусмотренным законом, производятся:

<…> 8) обращение по решению суда в доход Российской Федерации имущества, в отношении которого не представлены в соответствии с законодательством Российской Федерации о противодействии коррупции доказательства его приобретения на законные доходы…»

 

Данное правило введено Федеральным законом от 03.12.2012 № 231-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в связи с принятием Федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам».

Норма пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК является отсылочной, поскольку в ней закреплена лишь форма санкции – изъятие в доход государства. Основание для изъятия – собственно нарушение – закрепляется в иных правовых нормах, прежде всего в Федеральном законе от 03.12.2012 № 230-ФЗ «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам» (далее – Закон № 230-ФЗ). Следовательно, обе нормы – точнее, обе части единой правовой нормы, диспозиция и санкция, – могут применяться только в совокупности.

Это может быть доказано ссылкой на акт КС РФ, в котором правило пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК рассматривается в непосредственной взаимосвязи с положениями Федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам» (постановление КС РФ от 29.11.2016 № 26-П «По делу о проверке конституционности подпункта 8 пункта 2 статьи 235 Гражданского кодекса Российской Федерации и статьи 17 Федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам» в связи с запросом Верховного суда Республики Башкортостан»):

 

«4.2. В развитие положений Конституции Российской Федерации, общепризнанных принципов и норм международного права, а также положений Федерального закона «О противодействии коррупции» Гражданский кодекс Российской Федерации предусматривает возможность обращения по решению суда в доход Российской Федерации имущества, в отношении которого не представлены в соответствии с законодательством Российской Федерации о противодействии коррупции доказательства его приобретения на законные доходы (подпункт 8 пункта 2 статьи 235). В свою очередь, Федеральный закон «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам» устанавливает правовые и организационные основы осуществления контроля за соответствием расходов лица, замещающего государственную должность (иного лица), расходов его супруги (супруга) и несовершеннолетних детей доходу данного лица и его супруги (супруга), а также определяет категории лиц, в отношении которых осуществляется контроль за расходами, порядок осуществления контроля за расходами и механизм обращения в доход Российской Федерации имущества, в отношении которого не представлено сведений, подтверждающих его приобретение на законные доходы (статья 1)»

 

2. Круг лиц, находящихся под риском изъятия приобретённых активов

В контексте рассматриваемой нормы закона возникает вопрос о круге лиц, на которых она распространяется, и о возможности расширения данного круга в судебной практике.

Закон № 230-ФЗ описывает круг лиц, на которых распространяет действие презумпция коррупционного нарушения: это либо лица, занимающие соответствующую должность в системе государственной службы, либо их близкие родственники. 

Допустимо ли распространять правила об изъятии активов не только на чиновников и членов их семей, но также на их знакомых, деловых партнёров и иных лиц?

Следовательно, необходимо разобраться с тем, какая юридическая возможность применения мер защиты от коррупционных нарушений существует в отношении иных лиц, не упомянутых в законе.

Поскольку такие факты имеют место, можно предположить, что суды в подобных случаях применяют подходы, аналогичные тем, что выработаны в отношении традиционной конфискации, где изымаются доходы не только самого преступника, но и иных лиц, к которым эти доходы попали. Закон при этом не уточняет для целей конфискации, что в круг указанных лиц могут попадать только близкие родственники преступника, это могут быть его друзья, дальние родственники, сожители и т.п.

Однако, возможно, данная логика не может признаваться верной для специальной меры защиты в форме изъятия имущества ввиду не опровергнутого ответчиком коррупционного подозрения. Суть данной меры заключается в создании дублирующего института, вставшего в параллель с классической ответственностью за коррупционные нарушения (прежде всего взятки). Очевидно, что взятка – это преступление с крайне высокой латентностью. Понимая это, законодатель предусмотрел для ряда лиц новые правила игры – на них возложено бремя доказывания того, что они приобрели имущество на законно нажитые средства.

Эти правила игры, во-первых, вступили в силу только с 01.01.2013 и не имеют обратной силы. Во-вторых, они распространяются только на ограниченный круг лиц, упомянутых в законе. Нормы Закона № 230-ФЗ не являются отсылочными или «резиновыми», они не допускают возможности судейского усмотрения при помощи таких терминов, как «аффилированные», «зависимые», «взаимосвязанные» лица и т.п.  К тому же, будучи правилами, устанавливающими квази-ответственность, они не допускают расширительного толкования. Следовательно, данные нормы могут применяться только к лицам, прямо названным в законе.

Это означает, что изъятие имущества у иных лиц может происходить либо в форме конфискации, т.е. при условии, что будет доказана их вина в совершении какого-то преступления или административного правонарушения, содержащего санкцию в форме конфискации, либо если будет доказано, что они являлись лишь номинальными правообладателями, а в действительности собственниками активов были чиновник или его близкие родственники.

Помимо того, что эта идея прямо следует из текста Закона № 230-ФЗ, она может быть доказана ссылками на авторитетные мнения цивилистов, а также посредством целевого толкования закона.

К.И. Скловский пишет следующее:

 

«Как уже говорилось, наиболее важным для российского права аспектом дела представляется вопрос о круге лиц, имущество которых может быть конфисковано.

Если вернуться к тексту Конвенции, то вопрос о третьих лицах, привлекаемых к ответственности при конфискации <7>, обсуждается применительно к её ст. 31, в которой эти лица упоминаются.

<7> Конвенция применяет термин «конфискация» как к случаям уголовного преследования должностных лиц, так и к случаям гражданского (административного) преследования, понимая под конфискацией окончательное лишение права на имущество.

Статья 31 Конвенции оговаривает такие аспекты конфискации, как конверсия имущества, полученного в результате коррупции, смешивание законных и незаконных источников при получении имущества, которое является предметом конфискации, а также распространение конфискации на доходы от незаконно полученного имущества.

Конвенция предусматривает, что понятия «источники происхождения имущества» и «доказывание» подчиняются системе права страны-участницы. Здесь же содержится условие, что при этом не должны нарушаться права добросовестных третьих лиц.

Иных норм о третьих лицах Конвенция не содержит»

 

Кроме того, невозможность возложения на широкий круг лиц презумпции незаконности приобретения ими имущества вытекает из целей введения в закон соответствующей квази-ответственности (изъятия имущества ввиду не опровергнутого ответчиком коррупционного подозрения) – борьбы с коррупцией. Это утверждение не требует специальных доказательств, поскольку мы знаем, что в основу российского регулирования в 2012 году была положена соответствующая международная Конвенция.

Поскольку это так, постольку имущество, нажитое лицами, не подозреваемыми в коррупции, не может быть у них изъято без приговора суда (т.е. в форме конфискации).  Очевидно, что в обороте испокон веков имеют место случаи незаконного присвоения чужого имущества – кража, мошенничество и проч. Бывают также примеры уклонения от уплаты налогов, от возврата частноправовых долгов и проч.  Но такой презумпции: «если не доказал законное происхождение своего имущества, значит, ты его украл, и оно будет изъято в доход государства», нет ни в одной стране мира, и в России в том числе.

Норм Федерального закона от 25.12.2008 № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» откровенно недостаточно для того, чтобы вменить какому-либо лицу, просто подозреваемому в коррупции, обязанность оправдываться, доказывая происхождение своих денежных средств. Если бы это было так, принятия Закона № 230-ФЗ в 2012 году просто не требовалось бы (системное толкование закона «от противного»).

Очевидная связка пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК с нормами Закона № 230-ФЗ прослеживается в том, что дополнения в ГК были внесены Федеральным законом от 03.12.2012 № 231-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской̆ Федерации в связи с принятием Федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам». Принятие нормы пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК было обусловлено принятием Закона № 230-ФЗ. Данная норма выступала как механизм реализации Закона № 230-ФЗ.

Таким образом, являются ошибочными выводы судов, которые связывают правила об изъятии (пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК) с нормами Федерального закона от 25.12.2008 № 273-ФЗ «О противодействии коррупции».  Задумка судов понятна, поскольку они явно хотят избежать упрёка в применении закона с обратной силой, но, увы, их логика грубо противоречит историческому толкованию пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК.

Например, один из судов пишет:

 

«Круг лиц, который может быть привлечен к гражданско-правовой ответственности, не определяется в системе законодательства Российской Федерации каким-либо перечнем, а напрямую зависит от факта совершения или участия в совершении тем или иным физическим либо юридическим лицом коррупционного правонарушения. Об этом явно свидетельствует отсутствие в подпункте 8 пункта 2 статьи 235 ГК РФ ограничений по категории лиц, на которых распространяет действие норма, виду и перечню взыскиваемого с них имущества»

 

В действительности пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК может работать только в связке с положениями Закона № 230-ФЗ. Эта норма является отсылочной, и квази-ответственность в виде изъятия имущества ввиду не опровергнутой ответчиком презумпции коррупционного нарушения наступает только у конкретных лиц, поименованных в Законе № 230-ФЗ. Собственно, это подтверждает и суд в упомянутом решении, когда пишет, что в пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК отсутствует конкретика по категории лиц (ответчиков), виду и перечню взыскиваемого с них имущества. Именно так и есть – эти вопросы надо устанавливать, обращаясь к Закону № 230-ФЗ. Суд же из этих правильных предпосылок делает противоположные, неверные выводы.

В постановлении от 04.07.2022 № 27-П «По делу о проверке конституционности части 1 статьи 17 Федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам», пункта 5 статьи 4 Федерального закона «О личном подсобном хозяйстве» и пункта 1 статьи 200 Гражданского кодекса Российской Федерации в связи с жалобой гражданки Е.И. Коровицкой» КС РФ указал:

 

«Такая мера государственного принуждения, как обращение в доход государства имущества, в отношении которого не представлено сведений, подтверждающих его приобретение на законные доходы (статья 17 Федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам»), имеет специальной целью противодействие коррупционным деяниям, совершаемым лицами, подлежащими контролю согласно названному Федеральному закону, что определяет ее назначение и вместе с тем пределы применения. Из Постановления Конституционного Суда Российской Федерации от 9 января 2019 г. № 1-П следует, что означенная цель определяет допустимость такого рода формы реагирования на факты коррупционных проявлений исходя из той презумпции, что несоответствие расходов законным доходам подразумевает совершение деяний именно коррупционной направленности.

Совершение иных правонарушений, если они не состоят в совокупности (в том числе в идеальной) с деяниями коррупционного характера, предполагает иные меры реагирования, включая иные меры ответственности.

Противоположный подход означал бы изъятие у лиц, замещающих публичные должности, и их семей имущества с прекращением на него права собственности вопреки законному назначению указанной меры государственного принуждения. Это нарушало бы конституционное право собственности, как и принципы справедливости, соразмерности и правомерности в возложении ответственности, влекло бы произвольную квалификацию действий или бездействия в качестве правонарушения помимо закона, подлежащего применению»

 

3. Изъятие имущества как особое право присвоения

Важнейшим является вопрос о правовой природе соответствующего изъятия, поскольку от неё зависит отраслевая принадлежность соответствующего института и, как следствие, например, вопрос о том, применима ли к требованию об изъятии имущества исковая давность. Решающим в данном случае является вопрос о той форме, в которой происходит изъятие: оно императивно применяется публичным органом или происходит в рамках состязательного процесса. Но кроме формы изъятия, есть ещё его финальный результат, о котором стоит поговорить здесь отдельно.

С точки зрения своего результата, обращение по решению суда в доход публичного субъекта какого-то имущества обладает признаками конфискации. С этим сложно спорить. Правовая природа конфискации заключается в том, что собственник утрачивает право собственности помимо своей воли – в силу акта суверенной власти.

Внешнее оформление изъятия имущества у чиновника как будто бы выглядит сходно – он также лишается имущества актом суверенной власти (решением суда), принимаемым в том случае, когда он подозревается в коррупционном нарушении и не может доказать легальность приобретения конкретного имущества.

Возможна точка зрения о том, что это два вида конфискации – безвозмездного изъятия имущества у частного собственника в пользу публично-правового образования. Об этом прямо пишет Е.А. Суханов:

 

«Лишь в трех случаях закон допускает безвозмездное изъятие у собственника принадлежащих ему вещей помимо его воли:

<…> 2) при конфискации в федеральную собственность находящихся в частной собственности вещей (подп. 6 абз. 1 п. 2 ст. 235 и ст. 243 ГК, ст. 50 ЗК), включая вещи, в отношении которых отсутствуют доказательства законности их приобретения в соответствии с законодательством о противодействии коррупции и терроризму (подп. 8 и 9 абз. 1 п. 2 ст. 235 ГК)»

 

По-видимому, причина, по которой законодатель пошёл на умножение сущностей, придумав наряду с конфискацией ещё и особое «изъятие», состояла в основаниях для применения конфискации. Традиционно конфискация была связана с правонарушением (уголовным или административным). Напротив, презюмируемое коррупционное нарушение лицом, не сумевшим подтвердить свою законопослушность, тем не менее, доказанным нарушением не является. Поэтому было принято решение избрать для данного явления самостоятельное название, отличное от конфискации. 

Эту гипотезу подтверждает К.И. Скловский:

 

«Использование в российском законе термина, отличного от конфискации, как можно видеть, вытекает не из Конвенции, а из причин внутреннего, системного характера. Прежде всего таким образом показывается отличие конфискации как меры, применяемой за совершенное преступление (правонарушение), от мер по обращению имущества в доход государства, предусмотренных подп. 8 п. 2 ст. 235 ГК РФ (в дальнейшем будем также для краткости обозначать их как ответственность по п. 2 ст. 235), которые имеют собственные основания и содержание»

 

Несмотря на отличия по основаниям установления конфискации и изъятия, есть некоторые аспекты, которые роднят эти институты. Поэтому некоторые наработки доктрины, состоявшиеся в отношении конфискации (как более давнего и универсального института), вполне могут применяться и в отношении изъятия. Прежде всего речь должна идти об их одинаковой правовой природе как права присвоения чужого актива. И это право присвоения ориентировано на конкретный объект, но по механизму своего действия больше напоминает обязательственное требование, чем реализацию вещного права.

Это имеет большое значение, например, при банкротстве. Если лицо, у которого имеется имущество, которому грозит конфискация, набрало столько долгов, что стало банкротом, правильно включить это имущество в конкурсную массу и продать его в деле о банкротстве, расплатиться с кредиторами и лишь остаток выручки (если он будет) отдать публично-правовому образованию в качестве замены конфискации. Такое решение следует из целей закона. Очевидно, что цель конфискации – наказание ответчика. Если же он всё равно теряет это имущество, потому что его заберут кредиторы, то никакого наказания конфискация в себе иметь больше не будет. По меньшей мере она будет наказывать не должника, а его кредиторов, если смотреть на неё как на особое вещное право присвоения и изымать соответствующее имущество из конкурсной массы.

Если согласиться с таким решением в отношении конфискации, то так же надо оценивать и изъятие: его природа обязательственная (как неденежное обязательство), причём с понижением требований государства по сравнению с иными требованиями конкурсных кредиторов.

Конфискация имущества происходит в относительном правоотношении, которое складывается между собственником и публично-правовым образованием. Конфискация является санкцией за правонарушение, поэтому обязанным лицом в указанном правоотношении является именно нарушитель.

Конфискация не может иметь никаких вещных черт. Так, если лицо использовало какое-то транспортное средство в качестве предмета контрабанды, но затем продало его иному лицу, которое добросовестно, то это транспортное средство более не может быть конфисковано, поскольку его владелец не является нарушителем тех правил, за которые может наступать конфискация.

То же самое касается имущества, нажитого преступным путём. Например, взяткополучатель покупает на средства, полученные в качестве взятки, в автосалоне новый автомобиль. Этот автомобиль может быть конфискован (изъят). Однако если собственник продаст его добросовестному приобретателю, то против последнего нельзя применять конфискационную санкцию; она может быть применена в отношении нарушителя (взяткодателя) в части денежных средств, полученных за автомобиль.  

Ещё ярче идея об отсутствии вещного эффекта у конфискации проявится в таком варианте, при котором собственник автомобиля подарит его иному добросовестному лицу. В этом случае приобретатель приобретёт вещь от управомоченного лица, станет её собственником, и конфискация не сможет изъять у него вещь, т.к. лично у него не будет ответственности перед государством за какое-то нарушение, способное повлечь конфискацию его актива. И факт безвозмездного приобретения ничего не поменяет в данном отношении.

Эти рассуждения сохраняют значение и тогда, когда конфискация применяется не за какое-то нарушение закона, а за презумпцию, которую не смогло опровергнуть подозреваемое лицо (в свете чего конфискация дословно не называется таковой, а приобретает название особой меры защиты или «государственного принуждения»). Если тот, кого подозревают в коррупции, произведёт отчуждение актива в пользу добросовестного приобретателя (как возмездно, так и безвозмездно), у последнего имущество изъято быть не может, поскольку он не является субъектом предполагаемого коррупционного нарушения.

При этом случаи его недобросовестного поведения должны быть разобраны отдельно.

Если приобретатель является недобросовестным, это может происходить в разных формах – возмездной и безвозмездной. При этом сама недобросовестность должна обсуждаться в субъективном смысле, т.е. когда приобретатель знает или должен знать о том, что имущество приобретено отчуждателем вследствие коррупционного нарушения (т.е. что отчуждатель не может отчитаться о своих легальных доходах на соответствующую сумму).

Думается, такие случаи должны быть крайне редки.

Также следует учитывать, что когда приобретатель заплатил за имущество рыночную цену, его недобросовестность, очевидно, не может иметь правового значения, поскольку иное не предусмотрено законом, – отчуждатель (предполагаемый коррупционер) получил денежный эквивалент имущества, которое могло быть изъято, значит, изъятие может быть переориентировано на этот эквивалент. Значит, можно обсуждать изъятие у недобросовестного приобретателя только в случае, когда он получил имущество безвозмездно.

Однако и в таком случае возникает проблема, как обосновать изъятие имущества. Ведь приобретатель стал его собственником по сделке дарения. По-видимому, без признания недействительной указанной сделки имущество не может быть изъято у приобретателя, т.к. для применения подобной меры государственного принуждения отсутствуют правовые основания.

 

4. Авторское объяснение конструкции изъятия активов

Можно выдвинуть следующую гипотезу в отношении конструкции изъятия активов, которая способна отстоять её самостоятельность в сравнении с конфискацией как публично-правовой санкцией.

Изъятие активов можно рассматривать как элемент сделки между чиновником и государством. Принимая чиновника на работу, государство говорит ему: «Мы проводим борьбу с коррупцией, а она, как известно, очень высоко латентна, поэтому мы придумали такую меру – не отлавливать доходы чиновников, а контролировать их расходы. Повышенные (неадекватные доходам) расходы – косвенное доказательство коррупции. Поэтому тебе, чиновник, придётся потерпеть это ограничение, когда тебя будут подозревать в коррупции тогда, когда твои расходы не будут соответствовать расходам. Но мы не формулируем это изъятие как наказание за нарушение, поскольку свято чтим Конституцию РФ и презумпцию невиновности. Тем не менее мы можем у тебя забрать соответствующие активы, потому что мы об этом с тобой договорились».

При такой трактовке – если пока не брать иных лиц (супруга(и) чиновника и близких родственников), в отношении которых «договорная» теория способна испытывать существенные затруднения, – становится понятным основание, по которому у чиновника отбирается актив. Это договор с ним. Договор, который довольно сильно может отступать от справедливости в конкретном случае, когда чиновник на самом деле не коррупционер, но он не смог грамотно обосновать законность происхождения своих средств или столкнулся с каким-то неудачным моментом в законе, например, с его неполнотой или ошибкой. Такие случаи несправедливого изъятия активов – по сути плата в борьбе с коррупцией, но основание такой платы следует видеть всё-таки не в общественной опасности коррупции, а именно в квази-договорной модели, при которой у лица, желающего стать чиновником в России, нет иной альтернативы, кроме как согласиться на такие условия занятия должности.

Кажется, только так можно объяснить отступление от убеждения в том, что лицо, к которому применяется изъятие, реально является коррупционером, а не нашло, например, клад, не задекларировав его.

И наоборот, если мы понимаем, что через механизм декларирования расходов и изъятия активов фактически происходит конфискация (публично-правовая мера), то получается, это обход закона (Конституции РФ) в части презумпции невиновности, придуманный самим законодателем. Если бы это было так, КС РФ уже давно следовало бы провозгласить неконституционность соответствующей нормы об изъятии активов у лиц, чья виновность в каком-либо преступлении не была доказана в установленном процессуальном порядке.

Ещё одно объяснение, которое здесь возможно, следует упомянуть. Можно считать, что изъятие активов является санкцией именно за недекларирование, но не связано напрямую с подозрением в коррупции. Однако данный подход можно считать очень формальным, и, главное, санкцию, которая предусмотрена в данном случае, можно было бы считать совершенно неадекватной содеянному. Поэтому, возможно, неконституционность подобной трактовки проявлялась бы именно в несоразмерности содеянного наказанию.

Конечно, договорную теорию изъятия очень сложно примирить с кругом лиц, на которых она распространяется, – несовершеннолетних детей и супругов чиновников. Тем не менее такую попытку стоит предпринять. Проще поступить с детьми. Поскольку речь именно о несовершеннолетних детях, можно считать, что они расплачиваются за нарушения их представителя (родителя). Да, сами дети не состоят с государством ни в какой договорной связи, но когда родитель покупает что-то от их имени (если их возраст не превышает 14 лет), фактически он имеет возможность оформить на детей некоторые активы и в дальнейшем распоряжаться этими активами как их законный представитель. Дети в таком случае лишены сколь-либо крупного дохода, и очень маловероятно, что тайный доход, не связанный с коррупцией, за который они не смогли отчитаться, получили именно они, а не их родитель. Разумеется, это объяснение сугубо прагматическое, а не догматическое. Поэтому можно говорить только о квазидоговорном отношении, возникающем между несовершеннолетними детьми чиновника и государством.

Вторая категория лиц – супруги. Все они являются самостоятельными субъектами гражданского права и в договорных отношениях с государством не состоят. Тем не менее речь должна идти о квазидоговорной модели. Если их супруг является чиновником, предполагается, что он с ними советовался, выбирая такой жизненный путь, или они принимают его, и значит, сохраняя брак, они соглашаются на применение к ним таких же ограничений, направленных на превенцию коррупционных нарушений.

Предложенная договорная модель ответственности чиновника чем-то перекликается с правилом абз. 2 п. 2 ст. 15 ГК:

 

«Если лицо, нарушившее право, получило вследствие этого доходы, лицо, право которого нарушено, вправе требовать возмещения наряду с другими убытками упущенной выгоды в размере не меньшем, чем такие доходы»

 

Мы можем так смотреть на отношения чиновника и государства. Элемент их договора – обязанность чиновника не нести траты выше, чем его доходы за определённый период. Если чиновник нарушает такую обязанность, он нарушает право государства по контракту с ним требовать соблюдения этой обязанности, и обязан выдать всё, что он получил с нарушением своей обязанности.

Также следует сказать несколько слов о правовой природе изъятия. Встречается точка зрения о том, что она – публичная мера, являющаяся инородным телом в тексте ГК. Эта точка зрения видится ошибочной.

Деление норм на публично-правовые и частноправовые может происходить по разным критериям. Б.Б. Черепахин выделял материальные и формальные теории деления.  Проверка того интереса, который преследуется при включении в закон той или иной нормы, относится к материальным теориям. 

Увы, Б.Б. Черепахин уже 100 лет назад доказал, что материальные теории являются догматически менее обоснованными, чем формальные теории разграничения частного и публичного права, и предложил законодателю ориентироваться на преследуемый интерес при выборе соответствующей правовой формы – публично-правовой или частноправовой.

Вот цитата из его труда:

 

«В связи с неустойчивостью исторических границ между частным и публичным правом и переплетением их элементов в каждый исторический момент, при догматическом изучении прав единственно приемлемыми являются формальные критерии разграничения, а из этих последних – положение субъекта в правоотношении и признак централизации и децентрализации правового регулирования. Наоборот, критерии материальные имеют существенное значение для вопроса о целесообразности отнесения той или иной области жизненных отношений к частному или публичному праву, то есть для политикоправной точки зрения»

 

Например, если государству нужен земельный участок под строительство военного аэродрома, у него есть очевидная публичная цель (материальный аспект). Как государство может достичь этой цели? Двумя путями (формальный аспект). Первый путь – изъятие участка для государственных нужд. И это форма публичного права (со всеми вытекающими последствиями, гарантиями и проч.). Второй путь – покупка данного участка у собственника. А это форма частного права. В конечном итоге оба пути приходят в одну и ту же точку – государство получает земельный участок под строительство аэродрома и достигает своей политико-экономической цели, но это никак не препятствует двигаться к данной цели частноправовым путём.

То же самое происходит и с борьбой против коррупции. Борьба с ней – политико-экономическая цель государства. Она, конечно, проводится в публичном интересе. Однако самого по себе публичного интереса как материальной категории недостаточно для определения той или иной меры как публично-правовой. Государство может бороться с коррупцией при помощи уголовно-правовой ответственности, а также при помощи административных штрафов за неподачу деклараций о доходах/расходах и т.п. Это публично-правовые способы борьбы.

Но оно может выбрать и частноправовой способ борьбы – закрепление условия в договоре с чиновником, обязывающего последнего выдать свои незадекларированные или неподтверждённые доходами имущественные приобретения. Это путь частного права и частноправовой механизм достижения всё той же публичной цели – борьбы с коррупцией.

Поэтому институт изъятия у чиновника соответствующих активов по пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК в полной мере относится к частноправовым институтам.

Об этом свидетельствует также исковая форма защиты, которая применяется в данном случае. Иск об изъятии – требование к ответчику о присуждении его к совершению определённых действий в пользу истца (выдаче последнему определённых активов).

 

5. Изъятие активов и действие закона во времени

Отдельного анализа требует вопрос о действии во времени нормы об изъятии имущества ввиду коррупционной презумпции.

Поскольку норма пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК является отсылочной (и, как показано выше, отсылает она именно к правилам Закона № 230-ФЗ), то и применяться она может только к тем юридическим составам, которые сформировались уже после вступления в силу соответствующего закона, т.е. начиная с 2012 года. 

Например, поскольку до этого момента не было обязанности чиновников декларировать свои покупки, то не может быть и последствий неисполнения этих обязанностей, которые так хочется назвать ответственностью чиновника, но не получается ввиду того, что выбрана другая конструкция – особой меры защиты.

Далее можно продолжить аналогии с конфискацией. Такая форма санкционирования противоправного поведения известна давно, она не только имеется в ГК с момента его принятия в 1994 году (ст. 243), но и существовала в его правопредшественниках – ГК 1964 года и ранее. Тем не менее, если законодатель в декабре 2023 года установит санкцию в виде конфискации за какое-то деяние, совершённое в марте 2023 года, эта санкция не сможет применяться, поскольку такой закон не будет иметь обратной силы. Установление ответственности с обратной силой противоречит основам права.

На это многократно указывал КС РФ, в т.ч. в упомянутом выше постановлении от 29.11.2016 № 26-П «По делу о проверке конституционности подпункта 8 пункта 2 статьи 235 Гражданского кодекса Российской Федерации и статьи 17 Федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам» в связи с запросом Верховного суда Республики Башкортостан»:

 

«5.1. Любой законодательный механизм претерпевания неблагоприятных последствий совершения тех или иных противоправных действий (бездействия), установленных или презюмируемых, должен отвечать вытекающим из Конституции Российской Федерации требованиям, относительно соблюдения которых федеральным законодателем при регулировании оснований, условий и сроков привлечения к юридической ответственности Конституционный Суд Российской Федерации сформулировал следующие правовые позиции:

юридическая ответственность может наступать только за те деяния, которые законом, действующим на момент их совершения, признаются правонарушениями…»

 

Таким образом, если основания для подозрения в коррупционном нарушении не имели места, соответствующие сделки не могут подвергаться контролю за соответствием расходов уровню дохода.

Более того, из актов КС РФ следует, что даже в тех случаях, когда законодатель попытается предусмотреть обратную силу подобного закона, приводящего к лишению граждан активов, такие положения закона, скорее всего, окажутся неконституционными.

КС РФ неоднократно указывал на невозможность обратной силы актов, устанавливающих ответственность.

Согласно постановлениям от 15.07.1999 № 11-П «По делу о проверке конституционности отдельных положений Закона РСФСР «О Государственной налоговой службе РСФСР» и Законов Российской Федерации «Об основах налоговой системы в Российской Федерации» и «О федеральных органах налоговой полиции», от 17.01.2013 № 1-П «По делу о проверке конституционности положения части 5 статьи 19.8 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях в связи с жалобой общества с ограниченной ответственностью «Маслянский хлебоприемный пункт», от 14.02.2013 № 4-П «По делу о проверке конституционности Федерального закона «О внесении изменений в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях и Федеральный закон «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы и жалобой гражданина Э.В. Савенко», от 25.02.2014 № 4-П «По делу о проверке конституционности ряда положений статей 7.3, 9.1, 14.43, 15.19, 15.23.1 и 19.7.3 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях в связи с запросом Арбитражного суда Нижегородской области и жалобами обществ с ограниченной ответственностью «Барышский мясокомбинат» и «ВОЛМЕТ», открытых акционерных обществ «Завод “Реконд», «Эксплуатационно-технический узел связи» и «Электронкомплекс», закрытых акционерных обществ «ГЕОТЕХНИКА П» и «РАНГ» и бюджетного учреждения здравоохранения Удмуртской Республики «Детская городская больница № 3 «Нейрон» Министерства здравоохранения Удмуртской Республики», от 19.01.2016 № 2-П «По делу о проверке конституционности подпункта «а» пункта 22 и пункта 24 статьи 5 Федерального закона от 28 июня 2014 года № 188-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации по вопросам обязательного социального страхования» в связи с запросами Арбитражного суда города Москвы и Арбитражного суда Пензенской области» и от 29.11.2016 № 26-П «По делу о проверке конституционности подпункта 8 пункта 2 статьи 235 Гражданского кодекса Российской Федерации и статьи 17 Федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам» в связи с запросом Верховного суда Республики Башкортостан» и другим его постановлениям КС РФ исходит из следующей правовой позиции в отношении законодательства, предусматривающего правовые последствия совершения лицом противоправных деяний: юридическая ответственность может наступать только за те деяния, которые законом, действующим на момент их совершения, признаются правонарушениями.

Релевантные нормы антикоррупционного законодательства вступили в силу 01.01.2013 (ч. 1 ст. 18 Закона № 230-ФЗ), следовательно, соответствующая презумпция может применяться только к активам, которые были приобретены позднее указанной даты.

Некоторый элемент обратной силы был придан нормам об обязанности доказывать свои доходы при совершении крупных покупок в ч. 2 ст. 18 Закона № 230-ФЗ:

 

«Обязанность, предусмотренная частью 1 статьи 3 настоящего Федерального закона, возникает в отношении сделок, совершенных с 1 января 2012 года»

 

Логика законодателя в данном случае, по-видимому, заключалась в том, что сама по себе обязанность по декларированию выполняется только на будущий год после совершения подозрительной сделки, т.е. по сделкам, совершённым в 2012 году, эта обязанность должна была выполняться в 2013 году, уже после вступления Закона № 230-ФЗ в силу.

КС РФ проверил данную норму и не нашёл в ней неконституционных элементов.

Определением от 06.06.2017 № 1163-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданки Романенко Дарьи Сергеевны на нарушение ее конституционных прав подпунктом 8 пункта 2 статьи 235 Гражданского кодекса Российской Федерации, а также частью 1 статьи 4, частью 3 статьи 16, статьёй 17 и частью 2 статьи 18 Федерального закона «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам» КС РФ выявил смысл положений пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК, а также ч. 1 ст. 4, ч. 3 ст. 16, ст. 17 и ч. 2 ст. 18 Закона № 230-ФЗ.

КС РФ отметил, что, исходя из того, что первым отчетным периодом с момента вступления в силу Закона № 230-ФЗ является период с 1 января по 31 декабря 2012 года, действующее регулирование не может расцениваться как недопустимое с точки зрения Конституции РФ придание обратной силы закону, ухудшающему правовое положение государственных гражданских служащих и ограничивающему их права, уже существующие в конкретных правоотношениях.

Эта логика видится небезупречной (например, для ситуаций, при которых чиновник бы знал, что ему придётся отчитываться о доходах, он не совершал бы такую покупку), поэтому даже она может восприниматься как отступление от идеи запрета обратной силы закона. И уж тем более грубейшим нарушением этого общетеоретического постулата являются дела, в которых суды присуждают к изъятию имущества, приобретённого чиновниками до 2012 года.

Отрадно, что отсутствие обратной силы у Закона № 230-ФЗ (равно как пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК) очевидно признаёт ВС РФ, например, в определении от 23.07.2024 № 18-КГ24-51-К4:

 

«Таким образом, на момент введения Администрацией города-курорта Сочи в гражданский оборот (предоставления спорных земельных участков П. и Л.) невозможно совершение Эксузяном С.С. вменяемого ему правонарушения в виде конфликта интересов со ссылкой на Закон, который еще не был принят, а сам Эксузян С.С никаким образом не был связан деятельностью органа местного самоуправления»

 

Эту позицию, конечно, следует приветствовать.

Таким образом, практика ВС РФ разделяет выработанные ранее подходы КС РФ к действию норм Закона № 230-ФЗ во времени. В частности, ВС РФ утвердил Обзор судебной практики по делам по заявлениям прокуроров об обращении в доход Российской Федерации имущества, в отношении которого не представлены в соответствии с законодательством о противодействии коррупции доказательства его приобретения на законные доходы (утв. Президиумом ВС РФ 30.06.2017), в котором имеются следующие выводы:

 

«Категории лиц, в отношении которых осуществляется контроль за расходами, и порядок осуществления такого контроля установлены Федеральным законом «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам».

Согласно части 1 статьи 3 данного федерального закона лицо, замещающее (занимающее) одну из указанных выше должностей, обязано ежегодно в сроки, установленные для представления сведений о доходах, об имуществе и обязательствах имущественного характера, представлять сведения о своих расходах, а также о расходах своих супруги (супруга) и несовершеннолетних детей по каждой сделке по приобретению земельного участка, другого объекта недвижимости, транспортного средства, ценных бумаг, акций (долей участия, паев в уставных (складочных) капиталах организаций), совершенной им, его супругой (супругом) и (или) несовершеннолетними детьми в течение календарного года, предшествующего году представления сведений (далее – отчетный период), если общая сумма таких сделок превышает общий доход данного лица и его супруги (супруга) за три последних года, предшествующих отчетному периоду, и об источниках получения средств, за счет которых совершены эти сделки.

В соответствии с положениями подпункта 8 пункта 2 статьи 235 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее – ГК РФ) имущество, в отношении которого не представлены в соответствии с законодательством Российской Федерации о противодействии коррупции доказательства его приобретения на законные доходы, по решению суда подлежит обращению в доход Российской Федерации <…>

В силу положений части 1 статьи 56 ГПК РФ прокурор обязан представить доказательства приобретения ответчиком (ответчиками) в отчетном периоде (выделено мной. – А.Е.) земельного участка, другого объекта недвижимости, транспортного средства, ценных бумаг, акций (долей участия, паев в уставных (складочных) капиталах организаций) на сумму, превышающую его (их) общий доход за три последних года, предшествующих отчетному периоду.

В частности, прокурор обязан представить доказательства принадлежности спорного имущества кому-либо из ответчиков, приобретения его в отчетном периоде (выделено мной. – А.Е.), доказательства, подтверждающие действительную стоимость имущества, факт превышения стоимости этого имущества по отношению к совокупному доходу ответчиков за три последних года, предшествовавших отчетному периоду, а также материалы, свидетельствующие о соблюдении при осуществлении контроля за расходами процедуры, установленной Федеральным законом «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам»

 

ВС РФ рассуждает в данном случае об отчётном периоде. Очевидно, что до момента вступления в силу Закона № 230-ФЗ никаких отчётных периодов не существовало – ни в 2012 году, ни ранее. Следовательно, ВС РФ не видит возможности для изъятия активов, приобретённых лицом, подозреваемым в коррупционном нарушении, ранее 01.01.2012.

 

6. Исковая давность по требованиям об изъятии активов

Поскольку требование об изъятии имущества сформулировано в качестве одной из разновидностей гражданско-правовых притязаний, в результате которых ответчик обязан выдать истцу соответствующее имущество (предмет спора), и форма осуществления такого требования – исковая, это требование подлежит действию исковой давности.

По своей правовой природе оно относится к группе требований об отобрании вещи (иного актива), куда также входит виндикационное требование или требование об обращении взыскания на предмет залога. Все упомянутые требования также подлежат действию исковой давности.

Мнение о том, что требование об изъятии активов по подозрению в коррупции по своей правовой природе является публично-правовой мерой, которое в своих заключениях и на заседании КС РФ высказывали некоторые представители науки, является ошибочным.  Никто из них не пояснял, по какой причине эта мера названа ими в качестве публично-правовой. Иногда говорится, что изъятие публично, потому что оно преследует цель борьбы с коррупцией. Однако достаточно давно было показано, что любые материальные теории, стремящиеся разграничить частное и публичное право, догматически уступают так называемым формальным теориям. Дело в том, что публичный интерес может реализовываться как через публично-правовой, так и через частноправовой институт. Например, если государству необходим какой-то земельный участок, оно может избрать путь изъятия его из частной собственности (это мера публичного права), а может выкупить его – это мера частного права. Интерес в обоих случаях преследуется один и тот же, но правовые средства задействуются принципиально разные. Таким образом, только формальные теории разграничения публичного и частного права заслуживают предпочтения, напротив, степень и интенсивность публичного интереса изучаются властью в тот момент, когда она выбирает конкретную форму, в которой она будет реализовывать свой интерес.

Например, учитывая контекст ситуации и во избежание социальных волнений, власть может прийти к выводу о том, что ей нецелесообразно прибегать к публичным мерам (например, изъятию для государственных нужд), и имеет смысл договориться с собственником, предложив ему выгодную цену, т.е. воспользоваться механизмами частного права.

Однако, выбрав ту или иную форму, государство должно быть связано ею и не переходить с одной модели на другую под воздействием своих каких-либо сиюминутных выгод или иных соображений. Например, избрав форму купли-продажи (выкупа земельного участка), государство не может в какой-то момент поступать так, как будто им принято решение о принудительном изъятии, применять какие-либо нормы, касающиеся принудительного изъятия (например, о размере выплат в пользу собственника) и т.п. И наоборот, избрав форму принудительного изъятия для публичных нужд, государство лишено возможности «передумать» и применять какие-то частноправовые механизмы. Например, если в изымаемом объекте окажутся недостатки (то, что могло бы ими считаться, если бы заключался договор купли-продажи), государство не может ссылаться на правила ГК о недостатках проданной вещи, требовать снижения покупной цены и т.п.

Эти идеи кажутся банальными, но, к сожалению, именно с отступлением от них в современной жизни нарушается логика разделения права на публичное и частное.

Согласно ст. 195 ГК исковой давностью признаётся срок для защиты права по иску лица, право которого нарушено. Результатом пропуска срока исковой давности является отказ истцу в иске (если ответчик реализовал имеющееся у него возражение о пропуске давности).

Из того, что к требованиям по пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК подлежит применению регулирование исковой давности, ранее однозначно исходил КС РФ:

 

«Конституционный Суд Российской Федерации исходит из того, что заявительница связывает нарушение своих прав с неверным исчислением срока исковой давности в ее деле, а именно с момента получения прокурором от третьих (сторонних) лиц сообщения в отношении государственного служащего, что позволяет изымать у его семьи имущество по прошествии многих лет после того, как он представил сведения, указанные в Федеральном законе «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные должности, и иных лиц их доходам», когда уже утрачены документы о доходах и расходах (о хозяйственной деятельности), в том числе контрагентами, и ответчик уже не может обосновать законность своих доходов и соответствие им понесенных расходов. Между тем в Определении от 19 декабря 2019 года № 3559-О Конституционный Суд Российской Федерации отметил, что каких-либо специальных сроков исковой давности этим Федеральным законом не установлено, а потому к таким правоотношениям подлежат применению нормы Гражданского кодекса Российской Федерации об исковой давности, включая пункт 1 его статьи 200, закрепляющий общее правило о начале течения срока исковой давности со дня, когда лицо узнало или должно было узнать о нарушении своего права и о том, кто является надлежащим ответчиком по иску о защите нарушенного права»

 

Отклоняя возможность применения правил о сроках исковой давности к требованиям прокурора, суды обычно приводили три аргумента: а) вопрос не регулируется гражданским правом, поскольку объектом судебной защиты выступает публичное право; б) в данном случае защищается нематериальный интерес (интерес общества в преодолении коррупции – нематериальное благо); в) Конвенция ООН против коррупции предписывает устанавливать более длительные сроки давности.  

Все эти доводы требуют отдельного анализа.

Прежде всего следует отвергнуть третий аргумент, поскольку он прямо свидетельствует о том, что на международном уровне предполагается распространение исковой давности на требования об изъятии имущества ввиду не опровергнутой ответчиком презумпции коррупционного нарушения.  

Из того, что международное право рассчитывает на установление продолжительных сроков на применение мер государственного принуждения против коррупционеров, конечно, нельзя делать вывод о том, что соответствующие сроки отсутствуют в российском праве в принципе.

Также явно несостоятельным является второй аргумент. 

Согласно ст. 208 ГК «исковая давность не распространяется на требования о защите личных неимущественных прав и других нематериальных благ, кроме случаев, предусмотренных законом». Совершенно очевидно, что «нематериальное благо» понимается в данной норме как специальный термин частного права, который раскрывается в одноимённой ст. 150 ГК.

Согласно п. 1 ст. 150 ГК:

 

«Жизнь и здоровье, достоинство личности, личная неприкосновенность, честь и доброе имя, деловая репутация, неприкосновенность частной жизни, неприкосновенность жилища, личная и семейная тайна, свобода передвижения, свобода выбора места пребывания и жительства, имя гражданина, авторство, иные нематериальные блага, принадлежащие гражданину от рождения или в силу закона, неотчуждаемы и непередаваемы иным способом»

 

Таким образом, под нематериальными благами понимается только то, что было процитировано выше. Никакие иные неимущественные интересы, в т.ч. публичного свойства, не могут быть отнесены к понятию нематериального блага для целей применения любых правил ГК, включая правила ст. 208 ГК о нераспространении исковой давности.

Наконец, тезис о нераспространении исковой давности на пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК ввиду того, что эта норма относится к публичному праву, также не выдерживает критики.

Включив данное правило в ГК, законодатель совершенно недвусмысленно указывает на форму нового вида государственного принуждения, которое им придумано наряду с ответственностью в форме конфискации. Эта форма – гражданско-правовая, она реализуется посредством искового производства. Какие бы публичные интересы ни стояли за конкретной гражданско-правовой формой (в т.ч. иском), эта форма подчиняется правилам, предусмотренным для неё гражданским правом.

Если в форму иска обращено требование о присуждении ответчика к определённым действиям или претерпеванию неблагоприятного результата (включая изъятие имущества), на это требование, исходя из правовой природы исковой давности, распространяются положения ГК о ней.

Сама по себе ссылка на публичное право не может отрицать ту правовую идею, ради которой придуман институт исковой давности, – обеспечение ясных и предсказуемых имущественных отношений.

КС РФ так характеризует задачи исковой давности в постановлении от 20.07.2011 № 20-П «По делу о проверке конституционности положений пункта 4 статьи 93.4 Бюджетного кодекса Российской Федерации, части 6 статьи 5 Федерального закона «О внесении изменений в Бюджетный кодекс Российской Федерации в части регулирования бюджетного процесса и приведении в соответствие с бюджетным законодательством Российской Федерации отдельных законодательных актов Российской Федерации» и статьи 116 Федерального закона «О федеральном бюджете на 2007 год» в связи с запросом Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации»:

 

«Интересы защиты права собственности и стабильности гражданского оборота предопределяют не только установление судебного контроля за обоснованностью имущественных притязаний одних лиц к другим, но и введение в правовое регулирование норм, которые позволяют одной из сторон блокировать судебное разрешение имущественного спора по существу, если другая сторона обратилась за защитой своих прав спустя значительное время после того, как ей стало известно о том, что ее права оказались нарушенными. В гражданском законодательстве – это предназначение норм об исковой давности, под которой Гражданский кодекс Российской Федерации понимает срок для защиты права по иску лица, чье право нарушено (статья 195). Согласно данному Кодексу общий срок исковой давности составляет три года (статья 196); нормы об исковой давности распространяются на всех участников гражданских правоотношений, включая Российскую Федерацию, субъекты Российской Федерации и муниципальные образования, к которым применяются нормы, определяющие участие юридических лиц в отношениях, регулируемых гражданским законодательством, если иное не вытекает из закона или особенностей данных субъектов (пункт 2 статьи 124)»

 

В правовом конфликте, который был передан на разрешение КС РФ в 2011 году, имела место по сути такая же коллизия частного и публичного права, какая имеет место в рассматриваемом конфликте чиновника и государства. 

Есть публичный интерес – возврат бюджетных кредитов. По размеру своей значимости для бюджета эта проблема явно не уступит коррупционным делам (речь шла о миллиардах рублей задолженности, по которым были пропущены сроки исковой давности). Президиум ВАС РФ по конкретным делам применил исковую давность к требованиям о возврате бюджетных кредитов. Оперативно реагируя на это, в закон были включены правила об отсутствии давности по бюджетным кредитам (ст. 93.4 БК РФ) и о применении данного подхода с обратной силой.

КС РФ поддержал в данном вопросе ВАС РФ. Во-первых, он чётко выразился, что обратная сила может применяться только к тем требованиям, по которым исковая давность ещё не наступила. Во-вторых, КС РФ в принципе указал, что исковая давность должна иметь место и по данным требованиям, несмотря на их публичную значимость:

 

«Вместе с тем, как неоднократно указывал Конституционный Суд Российской Федерации, целью установления сроков исковой давности и сроков давности привлечения к ответственности является как обеспечение эффективности реализации публичных функций, так и сохранение необходимой стабильности соответствующих правовых отношений; в основе установления сроков исковой давности и сроков давности привлечения к ответственности лежит положение о том, что никто не может быть поставлен под угрозу возможного обременения на неопределенный или слишком длительный срок; наличие сроков, в течение которых для лица во взаимоотношениях с государством могут наступать неблагоприятные последствия, представляет собой необходимое условие применения этих последствий (Постановления от 20 июля 1999 года № 12-П, от 27 апреля 2001 года № 7-П, от 24 июня 2009 года № 11-П, Определение от 3 ноября 2006 года № 445-О).

<…> Отмена сроков исковой давности или закрепление в законе чрезмерно длительных сроков исковой давности в отношении возврата средств, полученных (пусть даже на льготных условиях) из государственного бюджета, означает возможность взыскания задолженности по таким гражданско-правовым сделкам в течение, по существу, не ограниченного конкретными рамками срока, а следовательно, создает неопределенность в правовом положении получателей этих денежных средств, что, в свою очередь, влечет неоправданное ограничение их имущественных прав, нарушение баланса публичных и частных интересов и в результате – нарушение конституционно-правового режима стабильности условий хозяйствования, выводимого из статей 8 (часть 1), 34 (часть 1) и 57 Конституции Российской Федерации (Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 10 апреля 2003 года № 5-П)»

 

Нельзя согласиться с логикой судов, когда они сужают исковую давность только до гражданско-правовых обязательств и сделок. Исковая давность – универсальный институт гражданского права, она применяется и к деликтам, и к вещно-правовым способам защиты (истребование имущества у вора), и т.д.

Наконец, суды указывают на то, что в данном деле не имеет места нарушение какого-либо имущественного права истца, и поэтому мера защиты не отвечает признакам исковой давности.

В данном случае необходимо обратить внимание прежде всего на опасность любых определений в гражданском праве, о чём составляли крылатые выражения ещё римские юристы: omnia definitio periculosa est («всякие определения – опасны»).

Действительно, выглядит необычно, что у государства есть какое-то право, которое оно защищает посредством изъятия имущества у ответчика по пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК.

Однако необходимо взглянуть на ситуацию со стороны ответчика, тем более что исковая давность – инструмент защиты ответчика. Что происходит в имущественном положении ответчика, если против него удовлетворяется иск на основании пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК? У него прекращается право собственности, т.е. наступает очевидная потеря. Если у него наступает очевидная потеря, то что происходит у истца? Приращение имущества.

Следовательно, право Российской Федерации на приращение её имущества посредством его изъятия у ответчика (который при этом даже не признаётся правонарушителем) и есть то самое право, нарушение которого предполагает исковую форму защиты. Строго говоря, Российская Федерация может прийти к лицу, которое обязано отчитываться о своих расходах, и предложить ему добровольно, без иска, передать в доход государства приобретённое имущество. И предполагаемый коррупционер может удовлетворить это требование добровольно. Невозможно отрицать, что такое требование у Российской Федерации существует и вне рамок искового процесса.

Следовательно, именно это право и защищается в судебном порядке по иску Российской Федерации, когда ответчик отказывается добровольно его удовлетворить. Парадокс, который суд представляет как основание для неприменения правил об исковой давности, является мнимым.

Как было отмечено выше, требования об изъятии имущества у собственника ввиду неопровержения им презумпции коррупционного нарушения (пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК) входят в одну группу с иными требованиями, направленными на отобрание имущества у ответчика в пользу истца, в том числе с виндикационными требованиями.

Относительно виндикационных требований имеются следующие разъяснения ВС РФ, представляющие интерес по данному делу:

 

«Исковая давность не распространяется на требования, прямо предусмотренные статьей 208 ГК РФ. К их числу относятся требования собственника или иного владельца об устранении всяких нарушений его права, если эти нарушения не были соединены с лишением владения, в том числе требования о признании права (обременения) отсутствующим.

Положения, предусмотренные абзацем пятым статьи 208 ГК РФ, не применяются к искам, не являющимся негаторными (например, к искам об истребовании имущества из чужого незаконного владения)»

 

Таким образом, к требованиям об изъятии имущества применяются сроки исковой давности, и ВС РФ выступает против того, чтобы применения сроков давности можно было избежать со ссылкой на ст. 208 ГК.

Возможно, выступая за отказ от института исковой давности по искам из подозрения в коррупции, суды полагают, что применение правил об исковой давности позволило бы коррупционерам уходить от ответственности.

На это можно ответить, что это действительно так. Исковая давность именно позволяет уходить от ответственности должникам, взявшим кредиты, ворам, присвоившим чужое имущество, вредителям чужого имущества и прочим лицам, не заслуживающим положительной оценки общества.  Проблема лишь в том, что это не главная цель исковой давности как правового института, а её побочный эффект, неизбежное зло, с которым надо считаться, поскольку имеется гораздо большее зло – отсутствие давности, когда ответчик теряет или выбрасывает оправдательные документы, забывает факты и т.п.

Поэтому если доводы сводятся к неудовольствию в принципе от института исковой давности как такового, которым, действительно, часто бывают недовольны истцы, то эти доводы неубедительны. Институт исковой давности призван, как пишет КС РФ (см. выше), балансировать интересы истцов и ответчиков, нарушителей и потерпевших.

 

7. Конфискационная реституция по ст. 169 ГК как альтернативное изъятие?

Статья 169 ГК содержит в себе каучуковую формулировку, позволяющую судам признавать недействительной сделку, которая не нарушает прямо никакого запрета закона, но при этом является недопустимой исходя из состояния правопорядка и нравственности на конкретный момент времени в данном обществе.

Аналогичная норма имеется в правовых системах подавляющего большинства стран континентальной Европы.

Практика выработала разные группы случаев, в которых может применяться ст. 169 ГК: противонравственный деликт в отношении другой стороны сделки, намеренное причинение вреда третьим лицам, в особенности кредиторам, коммерциализация высоколичных действий и т.п..

Применительно к такой сделке, как дача взятки (договор дарения денег в целях побуждения к совершению должностного лица к действиям, которое оно и так обязано совершить или которое оно не должно совершать), может обсуждаться её квалификация как антисоциальной сделки по ст. 169 ГК.

Однако чаще всего в отношении лиц, к которым предъявляются иски по пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК, ни один эпизод взятки не является доказанным.

Напротив, представляет интерес вопрос о том, могут ли оцениваться как антисоциальные сделки, в которых коррупционер покупает себе какую-то вещь на деньги, полученные в качестве взятки. Представляется обоснованным мнение, что такая сделка не может признаваться антисоциальной и ничтожной на основании ст. 169 ГК, если другая сторона сделки не осведомлена о том, что фактически сделка сводится к отмыванию (легализации) денежных средств.

В противном случае оборот был бы поставлен в крайне неустойчивое положение. Задачей закона не было запретить антисоциальные сделки любыми средствами, в т.ч. путём дестабилизации оборота.

Ещё меньше оснований для оценки в качестве антисоциальной той сделки, в которой лицо, подозреваемое в коррупционном нарушении, не смогло доказать источник легального приобретения своих денежных средств, использованных в сделке.

Законодатель ввёл в Законе № 230-ФЗ специальную меру государственного принуждения в виде изъятия такого актива в государственную собственность, надеясь на то, что это послужит превенцией для коррупционеров. Тем не менее закон не предусмотрел, что лицо, которое не смогло представить оправдательные документы, является коррупционером (преступником). Такое решение закона обоснованно натолкнулось бы на критику о неконституционности (ввиду нарушения правила Конституции РФ о презумпции невиновности).

Следовательно, по правилам системного толкования закона (если разрешено большее, то разрешено и меньшее) отсутствие признаков антисоциальности у сделки, которую совершил с добросовестным третьим лицом очевидный коррупционер (признанный таковым приговором суда), тем более означает, что не является антисоциальной сделка, которую совершил субъект, не  сумевший представить достаточные подтверждения легального происхождения своих денежных средств, т.е. не преодолевший  презумпцию, выстроенную против него в законе.

В работе, специально посвящённой проблеме квалификации сделок, оформляющих взятку, в связи с постановлением Президиума ВС РФ от 05.02.2003 по делу Рахмангулова сделаны следующие выводы:

 

«Анализ ГК РФ показывает, что в российском законодательстве нет норм, прямо признающих недействительность сделок, совершенных под влиянием коррупции…»

 

После изменения нормы ст. 169 ГК, отмечает автор, практика изменилась в том отношении, что оспаривание сделок в рамках уголовного преследования как для целей конфискации, так и тем более для целей реституции прекратилось:

 

«В тех случаях, когда сделка сама по себе образует состав публичного правонарушения либо указанное правонарушение связано с совершением такой сделки, в рамках рассмотрения спора, вытекающего из публичных правоотношений, подлежат применению санкции, установленные законодательством в качестве меры ответственности за совершение данного правонарушения, а не последствия, предусмотренные ст. 169 ГК РФ»

 

В контексте ст. 169 ГК может анализироваться только какая-то конкретная сделка. Если, например, лицо имеет свой актив, на улучшение которого оно направит денежные средства, полученные незаконно, это не создаст оснований для применения ст. 169 ГК, поскольку здесь нет никакой сделки, которую можно было бы признать ничтожной.

Эта позиция актуальна и в случае, когда владелец акций направит денежные средства, вызывающие вопросы с точки зрения их легальности, в уставный капитал акционерного общества, увеличив тем самым стоимость своих акций. Для применения в данном случае ст. 169 ГК нет оснований. Во всяком случае, сами акции никак не могут изыматься у такого лица.

Последствия недействительности сделки на основании ст. 169 ГК на сегодняшний день применяются общие, в виде обязанности сторон вернуть друг другу всё полученное по сделке (п. 2 ст. 167 ГК).

Ранее закон предусматривал наказание для сторон в виде изъятия всего полученного по сделке в доход РФ.

Это правило было устранено из закона в ходе реформы в 2013 году, и правовая природа этого правила была публично-правовой, причём не только по преследуемой цели, но и по форме, поскольку суд изымал актив у стороны сделки без какого-либо иска со стороны государства, действуя сугубо как орган суверенной власти. По этой причине последствия исключения из кодекса этого правила должны применяться не классические, свойственные для частноправовых норм (отсутствие обратной силы закона), а иные – после 01.09.2013 ни по каким антисоциальным сделкам, даже совершённым в 2012 году и ранее, не могли применяться последствия в виде взыскания в доход государства всего полученного по таким сделкам (фактически – наказание сторон).

Это соображение юридической техники не учитывается теми судами, которые полагают, что поскольку к моменту включения в законодательство пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК диспозиция ст. 169 ГК включала в себя конфискационную санкцию, то она применима и в настоящее время.

За этим скрывается существенное непонимание судом правовой природы конфискационной санкции из прежней редакции ст. 169 ГК и правил действия во времени закона, отменившего данную санкцию.

Санкция в виде изъятия в доход государства всего полученного по сделке подвергалась обоснованной критике в литературе. Последствия недействительности антисоциальной сделки в виде изъятия в доход государства всего полученного по ней носило характер не просто санкции, а санкции со значительными публично-правовыми элементами.

Разумеется, в каких-то случаях эта жёсткая санкция имела оправданный характер ввиду той ненадлежащей цели, которую преследовали стороны (особенно если речь идёт о взаимосвязи сделки с преступлением или иным общественно опасным проступком). Однако в данном случае частное право начинало осуществлять функцию наказания, т.е. выполнять функцию уголовного или административного права, не обладая при этом в должном объёме инструментарием, необходимым для выполнения указанной функции, поскольку в демократическом правовом государстве наказание может применяться только при доказанности факта содеянного и вины лица, участвовавшего в этом. Суд, рассматривающий гражданское дело в рамках диспозитивного гражданского процесса, лишён активной роли, ограничен в сборе доказательств по собственной инициативе, в деле не участвует государственный обвинитель, основной задачей которого является обоснование необходимости применения наказания к соответствующему лицу. Таким образом, возможности частного права гораздо в меньшей степени позволяют выполнять публичную функцию наказания, чем возможности права публичного. В этой связи допустимо было отказаться от указанной публичной меры в частном процессе, всецело передав её органам уголовного или административного преследования.

Кроме того, было непонятно, как соотносятся уголовно-правовая санкция в виде конфискации и изъятие всего полученного по сделке в доход государства? Например, для изъятия суммы, полученной в качестве взятки, будет предусмотрена санкция и УК РФ, и ГК (ст. 169), поскольку основанием передачи взятки является противонравственный и противоправный договор между взяткодателем и взяткополучателем. По-видимому, оснований для того, чтобы одна и та же сумма взятки взыскивалась с её получателя дважды, не имелось. Таким образом, санкция, предусмотренная ГК, совпадала с санкцией УК РФ, не имея самостоятельного значения по сравнению с ней, и, следовательно, в данном примере она была излишней.

Следует упомянуть также, что в отношении целого ряда нарушений, которые повсеместно признаются противоречащими добрым нравам за рубежом (злоупотребление экономической силой, монопольным положением, либо сделки, приводящие к закабалению другой стороны, и т.п.), санкция в виде изъятия всего полученного нарушителем в доход государства, напротив, не отвечала критерию соразмерности. Подобные деяния не криминализованы как не обладающие должной степенью общественной опасности и не подвержены действию столь строгой санкции в публичном праве. Тем более неприемлемо наличие подобной санкции в частном праве.

Д.О. Тузов показывает, что идея о взыскании в доход государства всего полученного по антисоциальной сделке возникла задолго до Октябрьской революции 1917 года, она восходит к каноническому праву, прежде всего к Фоме Аквинскому, который говорил, что продажа должности прелата ничтожна, но неправильно возвращать деньги тому, кто давал эти деньги за должность. И он предлагал взыскивать эти деньги в доход церкви в качестве кары.

Таким образом, нарушение сделкой публичного порядка и нравственности в каких-то случаях должно приводить к последствиям, нетипичным для обычной ситуации недействительности сделок по типично частноправовым основаниям (обман, заблуждение, отсутствие право- или дееспособности и т.п.). Для таких случаев применение общих последствий неприемлемо. Однако в таком случае возникает вопрос, какие последствия должны применяться и могут ли эти последствия быть установлены в гражданском законе, регулирующем частные правоотношения.

Необходимо учитывать, что западноевропейская практика отказалась от предоставления суду права применять карательные санкции, носящие явно выраженный публичный характер, в частном процессе о признании сделки недействительной или применении последствий её недействительности.

Таким образом, наиболее приемлемым должно являться применение публичных механизмов, которые урегулировали бы последствия сделки, не только нарушающей основы правопорядка и нравственности, но и приводящей к таким последствиям, которые несправедливо устранять путём возврата сторон сделки в первоначальное положение.

Указанные выше соображения рассматривались разработчиками реформы ГК, которая была запущена в 2008 году, привела к появлению Концепции реформирования гражданского законодательства в 2009 году и воплотилась в целом ряде законов. Применительно к ст. 169 ГК имеет значение Федеральный закон от 07.05.2013 № 100-ФЗ «О внесении изменений в подразделы 4 и 5 раздела I части первой и статью 1153 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации», который вступил в силу с 01.09.2013).

В.В. Витрянский, как один из руководителей данной реформы, пишет:

 

«…Законоположения о недействительности сделок более не предусматривают в качестве общего правила изъятие всего полученного по сделке в доход государства (как это было ранее), а ограничиваются (опять же по общему правилу) применением реституции в порядке ст. 167 ГК РФ»

 

Аналогичные оценки реформы даются и авторами, которые не участвовали в разработке проекта реформы:

 

«В новой редакции указанной статьи исключена обязанность суда применять общую конфискационную санкцию. В качестве последствия данной сделки указаны общие последствия недействительности, предусмотренные в ст. 167 ГК. Следовательно, конфискационные последствия не могут быть применены в случаях, когда стороны или одна из сторон действовали умышленно и целью этих действий являлось посягательство на основы правопорядка и нравственности, но для данных сделок в законе установлены иные последствия»

 

Наиболее типичными случаями антисоциальных сделок являются следующие: а) совершение сделки с вещью, изъятой из оборота (незаконная продажа оружия, реализация фальшивых денег или ценных бумаг, поддельных лекарств или алкогольной продукции, опасных для жизни и здоровья населения, и т.п.); б) совершение сделки, предметом которой является деяние, обладающее признаками преступления или административного правонарушения (проституция, дача взятки, наём убийц, исполнителей для хулиганских действий, террористических актов, массовых беспорядков и пр.).

В указанных случаях должны применяться механизмы, предусмотренные публичным правом: конфискация как санкция за совершение уголовного преступления, конфискация как административная санкция и т.п.

Частное право не должно претендовать на решение указанных проблем и вторгаться в сферу действия публичного права. В противном случае потребовалось бы установить соотношение санкции ст. 169 ГК и уголовно-правовой конфискации, иных публичных мер принудительного изъятия объектов.

Например, ВС РФ формулирует в абз. 3 п. 17 постановления Пленума ВС РФ от 23.06.2015 № 25 «О применении судами некоторых положений раздела I части первой Гражданского кодекса Российской Федерации» следующее правило:

 

«Ничтожной является сделка с недвижимым имуществом, совершенная от имени малолетних их родителями, усыновителями или опекунами, если она явно противоречит интересам малолетних (пункт 1 статьи 65 Семейного кодекса Российской Федерации (далее – СК РФ), статья 169 ГК РФ»

 

Если задуматься, как должны применяться конфискационные последствия в данном случае, то станет понятно, что никак – любая конфискация только усугубит положение слабой стороны складывающихся отношений.

Наиболее яркие случаи, когда неправильно ожидать от суда присуждения сторон антисоциальной сделки к возврату полученного, могут быть компенсированы при помощи правила п. 4 ст. 167 ГК:

 

«Суд вправе не применять последствия недействительности сделки (пункт 2 настоящей статьи), если их применение будет противоречить основам правопорядка или нравственности»

 

Законодательные правила должны толковаться в соответствии с целями, которые вкладывались в них разработчиками. Поскольку из материалов Концепции развития гражданского законодательства бесспорно следует, что задача новой редакции ст. 169 ГК состояла в том, чтобы исключить конфискационную санкцию из этой нормы, постольку её смысл должен быть истолкован именно таким образом: с 01.09.2013 в России ст. 169 ГК не снабжена никакой конфискационной санкцией.

Логичны рассуждения К.И. Скловского:

 

«Действительно, поскольку получение взятки является преступлением, до вынесения приговора такая сделка не может квалифицироваться как взятка, а при вынесении приговора суд или иной орган обсуждает применение конфискации в порядке ст. 104.1 УК РФ в соответствии со следующим разъяснением: «По делам о коррупционных преступлениях деньги, ценности и иное имущество, переданные в виде взятки или предмета коммерческого подкупа, подлежат конфискации и не могут быть возвращены взяткодателю либо лицу, совершившему коммерческий подкуп, в том числе в случаях, когда они освобождены от уголовной ответственности на основании соответственно примечания к статье 291 УК РФ, примечания к статье 291.2 УК РФ или пункта 2 примечаний к статье 204 УК РФ, примечания к статье 204.2 УК РФ» (Пункт 4 Постановления Пленума ВС РФ от 14.06.2018 № 17 «О некоторых вопросах, связанных с применением конфискации имущества в уголовном судопроизводстве»).

Таким образом, получение взятки исключает заявление отдельного иска по ст. 169 ГК РФ с требованием о конфискации на основании норм уголовного закона.

В то же время нигде, кроме уголовного закона, конфискация имущества, полученного в качестве взятки, законодательством не предусмотрена.

Следовательно, иск по ст. 169 ГК РФ может в настоящее время заявляться только для признания сделки о получении взятки недействительной (ничтожной), но не для целей конфискации имущества, полученного в качестве взятки»

 

Ссылка в делах, где ответчик не может доказать легальность происхождения денежных средств, на ст. 169 ГК в действительности способна только навредить истцу. Дело в том, что если суд расценит сделку как ничтожную, это будет означать, что ответчик не имеет на вещь право собственности. Тем самым будет утрачена основа для применения пп. 8 п. 2 ст. 235 ГК, ведь эта норма устанавливает основание для прекращения права собственности ответчика.

Если у ответчика нет права собственности, пп. 8 ст. 2 ст. 235 ГК не может применяться. Такую позицию высказал К.И. Скловский:

 

«…при признании сделки недействительной во всяком случае, независимо от того, будет ли применена реституция (а она может быть применена и после рассмотрения дела, в отдельном споре), сразу же наступает последствие, предусмотренное п. 1 ст. 167 ГК, – отпадают (признается, что не возникли) права и обязанности, на которые была направлена сделка.

Из этого вытекают следующие последствия:

1) на имущество, обращаемое в доход государства, теперь отсутствует право собственности нарушителя, что делает как присвоение его государством, так и продажу с торгов юридически ничтожными;

2) у другой стороны сделки, аннулированной по ст. 169 ГК РФ, тоже в силу судебного акта отсутствует право собственности на полученное по сделке имущество. Обнаружив это, другая сторона сделки вынуждена будет прибегнуть к требованию о возврате ей того, что она передала по сделке. Независимо от судьбы этого требования полученное ею по ничтожной сделке имущество во всяком случае выбывает из гражданского оборота.

Например, если должностное лицо обменяло незаконно полученный пакет акций на здание, а затем эта сделка была признана нарушающей основы правопорядка без применения реституции, то здание уже не может быть обращено в собственность государства, так как оно не принадлежит нарушителю. В свою очередь, и акции больше не принадлежат контрагенту должностного лица, который, не имея возможности распоряжаться правами по этим акциям, теперь будет вынужден либо требовать возврата ему здания от органа государства, которому оно было передано в порядке исполнения решения, либо оспаривать торги как распоряжение его имуществом, если здание уже было выставлено на торги, причем покупатели не будут обладать защитой путем ссылки на добрую совесть, так как решение о признании сделки ничтожной по ст. 169 ГК РФ должно было быть им известно при обычной степени осмотрительности»

 

Во втором предложении ст. 169 ГК установлено:

 

«В случаях, предусмотренных законом, суд может взыскать в доход Российской Федерации все полученное по такой сделке сторонами, действовавшими умышленно, или применить иные последствия, установленные законом»

 

В данном случае разработчики подразумевали, что будет принят специальный закон о последствиях той или иной антисоциальной сделки. Не было идеи, чтобы суд при рассмотрении гражданско-правового спора применял иные законы, в том числе правила о конфискации, установленные для применения в специальной процедуре (например, уголовно-процессуальной).

 

8. Анализ постановления КС РФ от 31.10.2024 № 49-П

Данное постановление состоит из очень объёмного текста и богато на разные политико-правовые утверждения, с которыми можно спорить, поэтому ниже речь пойдёт только о ключевых его аспектах.

Во-первых, КС РФ признаёт изъятие имущества по подозрению в коррупции чистой административной (публичной) мерой, а исковую форму защиты – случайно выбранным средством реализации данной публичной меры:

 

«Как следует из содержащейся в данных правовых позициях оценки предназначения исковой давности, нормы этого института ориентированы на их применение к частноправовым отношениям, основанным, в числе прочего, на равенстве и автономии воли их участников <…>

4.1. В то же время в случае обращения в доход Российской Федерации имущества, приобретенного вследствие нарушения требований и запретов, направленных на противодействие коррупции, нельзя говорить о защите субъективного гражданского права в том значении, в котором это понятие используется в статье 195 ГК Российской Федерации <…>

Таким образом, рассматриваемое обращение в доход государства имущества, имея своей целью реализацию публичного интереса, состоящего в противодействии коррупции, а не восстановление имущественного положения участников гражданского оборота, не является по своей природе способом защиты гражданских прав»

 

Однако публично-правовая природа соответствующей меры принуждения никак не доказывается авторами постановления, а лишь констатируется как данность.

КС РФ пишет про равенство и автономию воли так, как будто их тут очевидно нет.  Спрашивается, а почему, собственно? Чиновник не равен государству? У чиновника нет гарантий независимости (в т.ч. государства)? Думается, говорить об отсутствии отношений равенства между ними преждевременно.

А автономия воли? Чиновника что, принудительно назначают на должность? Нет, он приходит добровольно, соглашаясь подвергнуться определённым ограничениям. Почему нельзя основывать изъятие активов на нарушении обязательств чиновника перед государством по контракту, существующему между ними? Где непреодолимое препятствие для такой оценки? КС РФ ничего не говорит про это.

При этом используются методы аргументации, которые нельзя признать достаточно убедительными.  Например, КС РФ пишет:

 

«4.2. Хотя в подпункте 8 пункта 2 статьи 235 ГК Российской Федерации указано, что обращение в доход Российской Федерации имущества, в отношении которого не было представлено сведений, подтверждающих его  приобретение на законные доходы, влечет последствия в виде прекращения  права собственности на такое имущество, из этого не следует вывод о  частноправовой природе данного института. Являясь элементом механизма контроля за расходами лиц, занимающих (занимавших) публично значимую должность, данная норма гражданского законодательства во взаимосвязи со статьей 169 ГК Российской Федерации выступает проекцией соответствующей публично-правовой по своей природе меры и призвана обеспечить прозрачный и понятный для участников гражданско-правовых отношений порядок перехода права собственности к Российской Федерации. Это подтверждается, например, обращением к подпункту 6 пункта 2 той же статьи, действующему во взаимосвязи с положениями статьи 243 данного Кодекса и указывающему в качестве основания для принудительного изъятия имущества применение конфискации как негативного последствия совершения преступления или иного правонарушения. Публично-правовой характер этих административно-деликтной и уголовно-правовой мер не вызывает сомнений, и наличие в пункте 2 статьи 235 данного Кодекса указания на них как на основания прекращения права собственности не свидетельствует об их частноправовой природе»

 

Давайте задумаемся о написанном. КС РФ говорит: оттого, что конфискация упомянута в ГК, она не становится частноправовой мерой. С этим можно согласиться, но есть два важных замечания. Первое сводится к тому, что конфискация отдельно упоминается в профильных законах (например, в УК РФ), и именно поэтому гражданско-правовое упоминание конфискации можно назвать «проекцией» публичной конфискации из УК РФ.  Однако КС РФ называет «проекцией» никакую не конфискацию, а именно изъятие. Но ведь это противоречит тому, что есть на самом деле, т.к. никакой иной нормы, закрепляющей изъятие, в природе (российском праве) не существует. Поэтому ставить на одну ступень конфискацию и изъятие уже неправильно. Нарушаются логические законы. Одно не следует из другого.

Конфискация применяется судом как последствие нарушения и как элемент наказания. Напротив, изъятие должно происходить в состязательном (исковом) процессе. И раз этот процесс исковой, значит, есть какое-то право, которое реализуется истцом по отношении к ответчику.

Второе также основано на логическом рассуждении. Из того, что конфискация не является частноправовой мерой (поскольку она установлена публичным законодательством и применяется в отношениях власти и подчинения), никак не следует, что другие указанные в п. 2 ст. 235 ГК меры также являются публично-правовыми. Этот аргумент также сводится к нарушению закона логики. Наличие в ст. 235 ГК правила о конфискации ничего не говорит о правовой природе изъятия – ни подтверждает, ни опровергает ни одну из возможных гипотез.

Но если законодатель избрал специальный способ защиты (исковой), он выбрал ту самую форму, о которой писал Б.Б. Черепахин, говоря о том, что при выборе между частноправовой и публично-правовой природой соответствующей нормы следует смотреть на форму правоотношения.

КС РФ пытается преодолеть этот довод при помощи следующей формулировки:

 

«Использование процессуальной формы искового гражданского  судопроизводства, посредством которой в рассматриваемых отношениях  осуществляется обращение имущества в доход Российской Федерации, также  выступает не проявлением их частноправовой природы, а способом  обеспечения эффективных гарантий судебной защиты в публично-правовых  отношениях, избранным законодателем для этой цели в рамках его дискреции  с учетом того, что принудительное изъятие у частного лица имущества в  пользу публичного образования по смыслу статей 35 и 46 (части 1 и 2)  Конституции Российской Федерации должно осуществляться исключительно  в судебном порядке»

 

С этими аргументами не получается согласиться. В том-то и дело, что в рамках своей дискреции законодатель мог выбрать, каким путём ему идти: публично-правовым или частноправовым. Он выбрал второй путь, закрепил соответствующие этому пути средства защиты, а КС РФ внезапно изменил все правила игры и сделал при этом вид, что именно так оно и задумывалось с самого начала.

Если изъятие является «административно-деликтной мерой» (это новый вид публичных мер, неизвестных трудам российских классиков как частного, так, думается, и публичного права), то эта мера должна применяться за что-то. То есть власть – если речь не про феодальное общество или абсолютную монархию – просто так не может сказать гражданам: «Вы мне должны за что-то заплатить или отдать какой-то свой актив».

Например, обязанность уплатить налоги имеет базу налогообложения, такую же базу имеет таможенная пошлина. А во всех случаях, когда говорят о нарушении (а КС РФ постоянно повторяет, что он борется с коррупцией), причём таком страшном, за которое даже может не быть исковой давности (как за преступления против человечества), то основанием платежа должно быть нарушение. А сам платёж должен признаваться ответственностью.

Но именно такой квалификации старательно избегал законодатель (очевидно, чтобы избежать презумпции невиновности). И КС РФ, допуская применение правил об ответственности, но ничего не говоря о нарушении презумпции невиновности, попадает в ловушку. Ниже будет приведена цитата, в которой он так именует требования: «об обращении в доход Российской Федерации имущества, нажитого посредством совершения деяний коррупционной направленности».

Внимание! Разве те, у кого изымают активы, совершили деяния коррупционной направленности (особенно если это дети чиновника)?! Нет, так закон не говорит. А КС РФ исходит из того в тексте своего постановления, как будто для него всё уже доказано. И это очевидный обвинительный уклон постановления. Как будто его писал не суд, а следственный орган.

Нигде в Законе № 230-ФЗ не сказано, что чиновник, не сумевший обосновать свои расходы, совершил деяние коррупционной направленности! Будь по-другому, было бы странно, почему этот чиновник, лишившись активов, продолжает оставаться в своей должности.

Ещё одно очень неприятное откровение от КС РФ заключается в том, что ему откровенно не нравится институт исковой давности. По выступлениям представителей Генеральной прокуратуры на заседании КС РФ было видно, что им тоже не нравится данный институт, т.к. он, по их мнению, позволяет нарушителям уходить от ответственности.

КС РФ пишет:

 

«Прежде всего, применение регулируемых таким образом сроков исковой  давности к требованиям об обращении в доход Российской Федерации  имущества, нажитого посредством совершения деяний коррупционной  направленности, может быть воспринято в обществе как то, что, вопреки  существующей в силу Конституции Российской Федерации обязанности  государства принимать эффективные меры по противодействию коррупции,  по истечении некоторого срока – такого же, как установлен для случаев, не  связанных с проявлениями коррупции, – государство отказывается от защиты  основ конституционного строя и правовой демократии. Тем самым оно встает  на сторону должностного лица, незаконно обогатившегося за счет   злоупотребления полномочиями, освобождает его от негативных последствий  несоблюдения антикоррупционных требований и запретов, гарантирует  сохранность его имущественного положения и фактически реабилитирует  неправомерно нажитый им капитал, притом что обеспечение названных  конституционных ценностей является обязанностью публичной власти перед  единственным источником власти – народом Российской Федерации (статья 1,  часть 1; статья 3 Конституции Российской Федерации). В таком случае данные лица будут поставлены в привилегированное положение, что в итоге ведет к поощрению коррупции и подрывает веру граждан в законность, добро и справедливость»

 

Есть опасение, что и в данном случае имеет место подмена понятий. Меры по преодолению коррупции надо было предпринимать, например, в 2004 году. Отсутствие этих мер тогда действительно подрывало веру граждан в законность, добро и справедливость. Попытка восполнить то, что не было сделано тогда, при помощи обратной силы закона и отсутствия исковой давности может привести к желанию отменить исковую давность в принципе (ведь она всегда защищает нарушителей). Очевидно, что вера граждан в добро и справедливость может быть подорвана таким решением не в меньшей степени. Поэтому такого рода доводы от КС РФ вызывают недоумение.

Более того, аргументация КС РФ доходит до того, что давность по этой особой «мере» может быть ещё жёстче, чем при обычной конфискации:

 

«По смыслу статьи 243 ГК Российской Федерации и статьи 1041 УК Российской Федерации имущество, нажитое в результате преступления коррупционной направленности, подлежит принудительному безвозмездному изъятию (конфискации) судом в собственность Российской Федерации. Однако деяние коррупционной направленности, приведшее к незаконному обогащению, в системе действующего правового регулирования само по себе не обязательно признается преступным и не обязательно совпадает по объективной стороне с составом какого-либо преступления.  Более того, даже в случае совершения лицом преступления  коррупционной направленности, повлекшего появление у него имущества,  которое может образовать предмет антикоррупционного иска прокурора,  истечение срока давности привлечения к уголовной ответственности (статья  78 УК Российской Федерации) – как срока давности именно уголовного  преследования, а не срока реализации иных средств обеспечения публичного  правопорядка – не является безусловным препятствием для обращения этого  имущества в доход Российской Федерации»

 

Думается, это явная подмена значимости конфискации и изъятия. Очевидно, что конфискация – это полноценная мера ответственности. Изъятие же – это какая-то полумера, вызванная сложностями доказывания коррупционных правонарушений. Как может быть по «полумере» более жёсткий режим, чем по самой мере? Это видится нарушением системности толкования закона со стороны КС РФ.

Такая же критика просится и в адрес позиции КС РФ о том, что наличие какой-либо давности по требованию об изъятии имущества по подозрению в коррупции не является обязательным для российского правопорядка.

 

«6. Таким образом, оценивая возможное влияние того или иного решения по рассматриваемому вопросу на баланс конституционных ценностей, Конституционный Суд Российской Федерации полагает, что больший вред этим ценностям будет причинен при допущении применения к антикоррупционным искам исковой давности, как она в настоящее время урегулирована оспариваемыми законоположениями, без установления ее особенностей для соответствующих отношений. Констатация же того, что она в системе действующего правового регулирования не подлежит применению к этим отношениям, в большей степени согласуется с указанным балансом. Тем более, как следует из изложенного, хотя в правовой системе Российской Федерации установление законодателем сроков, ограничивающих возможность предъявления исковых заявлений прокуроров об обращении в доход Российской Федерации имущества, приобретенного посредством деяний коррупционной направленности, не исключено, их наличие не является императивным конституционным требованием» 

 

Как такое может быть, когда изъятие, в отличие от конфискации, применяется лишь по подозрению, а не за доказанное нарушение?!

Во-вторых, КС РФ, не говоря об этом прямо, намекает на то, что новые нормы фактически должны иметь обратную силу, т.е. допустимо изымать активы, нажитые человеком, занимавшим должность государственной службы в 2011 году и ранее, если он не смог за них отчитаться и попадает под подозрение в коррупции, начиная с 2012 года по Закону № 230-ФЗ.  Это следует из текста Постановления № 49-П:

 

«То обстоятельство, что согласно части 2 статьи 18 Федерального закона  «О контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные  должности, и иных лиц их доходам» обязанность подачи сведений возникает в  отношении сделок, совершенных с 1 января 2012 года, не означает  легализацию приобретения до этой даты имущества вследствие нарушения требований и запретов, направленных на противодействие коррупции, как с  очевидностью посягающего – вопреки Конституции Российской Федерации и  законодательству, и до принятия названного Федерального закона  предусматривавшим антикоррупционные запреты, – на основы правопорядка  и нравственность»

 

Обосновывая обратную силу, КС РФ проводит параллель со ст. 169 ГК, которая является ошибочной (об этом будет сказано далее).

Но главное, КС РФ не заканчивает свою идею. Что означают слова «то обстоятельство… не означает легализацию приобретения до этой даты имущества»?  Как видится, они записаны с целью намекнуть, не говоря об этом прямо, – поскольку это неправовое решение, – на то, что и имущество, нажитое ранее 2012 года, по которому чиновник не отчитался в дальнейшем, также может быть изъято, т.к., по-видимому, оно должно признаваться нелегально нажитым.

И это намёк на обратную силу закона. И главное – того закона, который чётко охарактеризован КС РФ как публично-правовой, введший специальную публичную меру в отношении чиновников.

Дальше эта позиция фактически прописывается в Постановлении № 49-П:

 

«Конституционный Суд Российской Федерации в контексте особых  правовых мер, направленных на предупреждение незаконного обогащения  лиц, осуществляющих публичные функции, и тем самым на эффективное  противодействие коррупции, не исключал возможности проведения в рамках  контроля за расходами на приобретение дорогостоящих объектов  гражданского оборота мониторинга доходов такого лица и членов его семьи за  период, предшествующий вступлению в силу Федерального закона «О  контроле за соответствием расходов лиц, замещающих государственные  должности, и иных лиц их доходам» (Определение от 6 июня 2017 года  № 1163-О)»

 

При этом опять имеет место недосказанность – мониторинг предыдущих расходов? Пожалуйста, его всегда можно было делать и без специального закона (например, в рамках мероприятий ОРД). Тогда получается, опять намекается не просто на мониторинг, но и на наказание в виде изъятия активов у подозреваемого лица.

Такой вывод видится как неприемлемое отступление от постулатов теории государства и права, которой КС РФ придерживался в своих более ранних постановлениях.

Очень расстраивает и следующий пассаж:

 

«Он также не нашел оснований поставить под сомнение конституционность нормативного регулирования, на основании которого было осуществлено обращение в доход Российской Федерации имущества, приобретенного по сделкам, совершенным до 1 января 2012 года (определения от 20 декабря 2016 года № 2727-О, от 25 октября 2018 года № 2552-О, от 24 октября 2019 года № 2949-О и др.). Рассматриваемая мера не выходит за пределы имущественной сферы соответствующего лица, сформированной посредством совершения деяний коррупционной направленности, поэтому ее применение не может расцениваться как несовместимое с конституционным запретом на придание обратной силы законам, вводящим публично-правовую ответственность и ухудшающим правовое положение граждан»

 

Некогда КС РФ уже пошёл на некоторую сделку с теорией права. Он не остановил обратную силу Закона № 230-ФЗ, хотя и это тоже стоило сделать. Задумаемся, в апреле 2012 года чиновник совершил сделку, понимая, что ему не придётся отчитываться о своих доходах, ведь никакого закона об этом ещё не существовало. Подчеркну, что мы держим в уме того чиновника, который имеет легальные деньги, но не имеет доказательств. Далее вступает в силу закон (в декабре 2012 года), и чиновника обязывают отчитываться о своих доходах, угрожая ему наказанием в виде изъятия активов.  Это ли не обратная сила закона? Вообще-то это она и есть.

Но КС РФ с немалой изобретательностью спасает честь мундира федерального законодателя и выходит на то, что всё-таки неконституционной обратной силы закона в данном случае нет. Однако спрашивается, зачем было прилагать такие усилия для обоснования отсутствия такой небольшой обратной силы закона в 2016, 2018, 2019 годах, если в 2024 году тот же КС РФ полагает, что обратная сила есть, гораздо более далеко идущая, хоть в 2004 год, хоть ранее.

Сейчас, получается, наступает расплата за тот компромисс, который был достигнут в 2016 году, когда не стали признавать неконституционность «малой» обратной силы Закона № 230-ФЗ. Теперь этот казус приводится как доказательство того, что должна иметь место всеобъемлющая обратная сила. Немного напоминает то, что в теории политических манипуляций называется «окном Овертона».

Этот пример, конечно, должен послужить уроком всем, кто идёт на компромиссы с общей теорией права.

В-третьих, КС РФ предлагает неправильно применять ст. 169 ГК:

 

«Предшествующая редакция статьи 169 ГК Российской Федерации, не  связывающая, в отличие от действующей ее редакции, возможность взыскания  полученного по сделке, совершенной с заведомо противной основам  правопорядка или нравственности целью, в доход Российской Федерации с  наличием специального указания на такое последствие в законе и  применяемая к сделкам, совершенным до дня вступления в силу действующей  редакции этой статьи (часть 6 статьи 3 Федерального закона от 7 мая 2013 года  № 100-ФЗ «О внесении изменений в подразделы 4 и 5 раздела I части первой и  статью 1153 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации»),  также подразумевает возможность наступления таких последствий, но не  посредством отсылки к соответствующему публично-правовому механизму, а  в силу того, что коррупционные действия – как получение незаконных  доходов, так и их легализация – по определению противоправны и  антисоциальны, а значит, сделки, опосредующие такие действия,  противоречат основам правопорядка и нравственности»

 

Дело в том, что с исключением конфискационной санкции из ст. 169 ГК в 2013 году утрачена возможность изъятия имущества в доход государства по сделкам, совершённым ранее. Именно так действуют любые законы, смягчающие публичную ответственность. Поскольку сложно отрицать публично-правовую природу изъятия имущества в доход государства, если сделка противоречит основам правопорядка или нравственности, постольку решение КС РФ нарушает ещё один постулат о действии закона во времени.

Подводя итог краткому анализу акта КС РФ, можно полагать, что КС РФ очень резко изменил позицию по целому ряду принципиальных вопросов теории права. Прежде всего это касается действия закона во времени. В одних случаях мера, именуемая КС РФ публичной, получает обратную силу, в других случаях отменённая санкция (ст. 169 ГК) сохраняется вопреки господствующему подходу об обратной силе закона, облегчающего положение частного лица.

Также КС РФ предлагает применять институт изъятия имущества по подозрению в коррупции фактически как вид ответственности, хотя при разработке данной меры законодатель намеренно уходил от такой квалификации, чтобы избежать презумпции невиновности и возложить бремя доказывания на ответчика.

Крайне удивителен обвинительный уклон, который демонстрирует КС РФ в данном постановлении. Его аргументы о том, что коррупция настолько страшное зло, что даже подозреваемый в коррупции не заслуживает защиты при помощи института исковой (или какой-либо иной) давности, способны негативно повлиять на оценку института исковой давности. И это очень плохо.

Наконец, вызывает возражение квалификация в качестве публично-правовой меры, оформленной законом в качестве частноправовой. Игнорирование формы достижения публичного интереса, которую избрал законодатель и которую длительное время рассматривал как приемлемую сам КС РФ, способно привести к смешению критериев разделения права на публичное и частное. Откровенное предпочтение материальному критерию разграничения, которое оказал КС РФ в постановлении № 49-П, давно и обоснованно критикуется в литературе. КС РФ не предложил в своём судьбоносном акте никакой аргументации, способной преодолеть эту критику.

Во имя благой цели (автор статьи нисколько не оспаривает необходимости борьбы с коррупцией) важно сохранить те достижения теории права, которые вырабатывались столетиями. Отказ от таких концепций, которые влияют на права человека (особенно когда не доказано, что он коррупционер, т.е. преступник), – исковой давности, запрета обратной силы закона, запрета расширительного толкования закона, устанавливающего публичную ответственность (в части изъятия активов не только у лиц, названных в законе, но и у лиц, которых представители власти определили как связанных с ними, возлагая на них бремя доказывания обратного), – может оказать очень неблагоприятное действие на качество российского правопорядка и защиту прав человека в нём.

Когда это станет явью, возможно, никто и не вспомнит, какие красивые аргументы про поиск справедливости были написаны в постановлении КС РФ № 49-П в 2024 году.